В шервудском лесу проживает Робин,
Он парень не промах - и спать ложится
На мокрый лишайник (зато не в робе,
Но в белой футболке и синих джинсах).
Ему по ночам докучают слепни,
А днём за кустом полисмен маячит,
Он сам о себе рассылает сплетни
В редакции СМИ – и о нем судачат.
Судачат о том, что в стрельбе из лука
Ему нет равных в Ноттингемшире,
Что он выше крыш и тучнее Тука,
И даже в плечах Аристокла шире.
Что он обирает богатых, чтобы
Отдать босякам - как святой из притчи,
Что ни на кого он не держит злобы,
Что сдастся властям, вот вернётся Ричард!
В шервудском лесу веселятся панки,
Шериф Ноттингема слезами залит,
Герой всех времён сочиняет танки,
На конкурс «ПОЭТому» их отправит!
Я бы хотела жить на первом этаже,
Чтобы первой увидеть побеги зелёной травы под окном,
Чтобы смотреть в лужи неба
И пить их через соломинку труб водосточных,
Чтоб, когда хочется выброситься, было легко выйти,
Чтоб было можно не иметь дверей вовсе,
И верить всем,
И ждать в гости воров и кошек,
С последними – иногда помяукать,
Когда они заскребут на душе,
Ведь ноктюрн нам сыграть не под силу,
Да и он удивил бы соседей
В столь поздний час.
К тебе бабочки слетались целлофановые.
Свет гасили, оставались на ночь.
Через день ты розовые тапочки
Находил под ножками дивана.
Время лечит. И идет. Специально
Ты теперь не гасишь свет в квартире…
В выходной шесть ног в холодной спальне
Две твои, диванные – четыре.
***
Просто мои разговоры-говоры
Как ни крути - все сводились к нулю
Нулем зачиналась с моралью ссора,
Свинцом выплавлявшим луну. Мою.
Кричали на том берегу
Котята.
Их кто-то топил той морозной ночью.
И дворник то пил, то орал. Развязно
Себя вели и другие. Впрочем,
Моё теперь дело ходить, да мимо.
Мои настроенья не так уёмны,
как твой необъятный пыл. Скоромны
желания в пост . Но учти…
заразны мечты.
Их подмел тот дворник.
Картинно взмахнул метлой. По жиже.
А ты все стоял нагой. У окна..
Котенок один всё же вылез.
Выжил.
Весна.
Двужильные улицы прятали варево
Жидких прохожих в глухие парадные.
Ультрамарин замешал с киноварью
Вечер на грунте небес. Карнавальный
Колпак одевает Исаакий под вечер.
Крест-бубенец, разноцветная оргия...
Дева Мария в лице человечьем
Торгует у входа хот-догами... наверх Михаил Александр
Разговор о поэзии
Встретились у метро. Он, ехидно:
– Пишется?
Я, теряя терпение:
– Сам не видишь?
– Есть у меня одна знакомая пышица…
Долго описывал, переходя на идиш.
Трудно стоять с тяжелыми чемоданами.
Я обреченно:
– Слушай, а может, чаю?
Он удивленно:
– Миша, с твоими данными…
И вообще, я бросил. Но угощаю.
Долго мы пили. Долго за жизнь балакали.
С каждым стаканом спор становился жарче.
Он возмущенно:
– Чем же она мила, коли
даже не кормит?
Я:
– Понимаешь, старче…
– Я, – говорю, – от нее отказаться рад уж, но
Где я сыщу другую, пускай такую?
В редкое время, когда перспектива радужна,
Я ничего не пишу и по ней тоскую.
Есть, – говорю, – у тебя, у скрипящей старости,
Вечное обаяние вечной темы.
А из моей бездарности да усталости
Сока не вытянешь и для одной поэмы.
Есть, – говорю, и перстом указую на сердце, –
Мысли какие-то, чувства, но их не родишь.
Кроме того: не успеет она накраситься –
Только звончей тогда и красивей вроде ж!
Он потянулся, чаю прибавил градуса,
Выпил, хватил печенья, сказал с усмешкой:
– Ну, коли так, чего ты? Живи и радуйся,
Только пиши побольше, пиши, не мешкай.
Что до того, что любишь ее некрашеной, –
Это у всех – тем меньше, чем больше стажа.
Я-то давно уже не такой безбашенный,
Чтобы, как ты, работать без макияжа.
В каждом стихотворении скрыта музыка…
Ох, шебутная! Но до чего упруга…
Я недопонял:
– Кто шебутная, муза-то?
– Пышица, теоретик! Моя подруга.
Он расплатился. Вечер скучал за столиком.
Я опоздал на поезд. Одни проблемы…
Двинул домой. Становиться не алкоголиком –
Автором неизвестной пока поэмы.
